Любить или быть любимой
Утро в общежитии педагогического университета начиналось не с аромата кофе, а с громогласного звука кастрюль. Кто-то на третьем этаже решил, что шесть утра отличное время для варки пельменей, и теперь несмолкаемый металлический марш разносился по всему зданию, заставляя старые батареи отвлекаться от своего привычного звона.
Рухшана лежала на спине и смотрела в потолок. На побеленной поверхности кто-то из предыдущих жильцов нарисовал маленькое солнце с лучами синим маркером. Возможно, это казалось глупым, но она успела к этому привыкнуть за три месяца в общаге даже трещина на стене становилась её другом.
В комнате было уюдно, хоть и тесно. Две железные кровати, разнородные покрывала (у Рухшаны светло-зелёное с вышитыми цветами, а у соседки Вари пёстрое в клетку). Между ними тумбочки, на которых лежали кружки, учебники и заряженные телефоны. На стене висел ковёр с горным пейзажем, а на подоконнике красовалась герань в пластиковом горшке.
Рухшана повернула голову. Варя, её соседка из Саратова, уже ушла. Кровать была пуста, и одеяло лишь небрежно скомкано. Вечно она на первой паре, как солдатик, подумала Рухшана. А я... могу пока поваляться. Первый курс это свобода, которая никому не под силу отнять.
Она поднялась, неловко потянулась, заставив позвонки треснуть. Длинные тёмные волосы распались по плечам, словно они сами по себе. Рухшана собралась в пучок, накинула халат (синий с белыми горошинами, подарок от мамы) и обула резиновые шлёпанцы.
Коридор общежития всегда ароматизировался варёной картошкой, стиральным порошком и немного сыростью. Здесь, на четвёртом этаже женского крыла, жизнь била ключом с пяти утра: кто-то спешил в душ, кто-то спорил о политике у кофейного автомата, а две первокурсницы обсуждали вчерашнюю вечеринку у окна.
Рухшана, не обращая на них внимания, направилась на кухню на первом этаже за горячим чаем с чабрецом единственным, что оставляло её в воспоминаниях о доме, где мать каждый день пекла свежие пироги с сыром.
На кухне её встретил привычный хаос: две плиты, три раковины, горы немытой посуды в одной из них и тётя Замира вахтёрша с усталым, но мудрым лицом, видевшим немало студенческих выходок. Она сидела, вяжучи носок, и ругала:
Кто кастрюлю бросил? Стыдно должно быть, студенты!
Рухшана наливала воду в чайник и, обернувшись к вахтёрше, с улыбкой произнесла:
Тётя Замира, не легче ли повысить стипендию? Тогда и кастрюли будут мыться сами по себе. Доказано, что с деньгами мытьё становится наукой.
Замира лишь хмыкнула, но в глазах её мелькнула искорка веселья. Студентку с острым языком она знала уже три месяца и потихоньку уважала.
В этот момент в кухню вбежала Земфира спокойная четвёртокурсница с отделения журналистики. У неё в руках была папка с фотографиями. Она вставила свои снимки на стол с моментами из поездки, пока Рухшана варила чай. Улыбка её была естественной, словно она пришла на вечеринку.
Рухшана жадно разглядывала фотографии. Всё чаще её мысли уводили к одному человеку, чье изображение зацепило её сердце. Какое-то странное притяжение заставляло замирать. Сердце забилось быстрее, и внутренний голос шептал о непонятных чувствах.
С той поры дни наполнились ожиданием, когда она снова встретит свою тайную симпатию. Странная игра, в которой вообще не думалось, что происходит, как молчаливый труд над романом без четкого сюжета и конца.
Прошло время, Рухшана снова нашла возможность взглянуть на заветную фотографию. Но её надежды столкнулись с реальностью, когда на факультете встречала его и это в итоге отрезвило. Он даже не заметил её, словно Рухшана была лишь фоном в его жизни, мимолётным явлением.