Утро в общежитии педагогического университета начиналось не с аромата кофе, а с громогласного звука кастрюль. Кто-то на третьем этаже решил, что шесть утра — отличное время для варки пельменей, и теперь несмолкаемый металлический марш разносился по всему зданию, заставляя старые батареи отвлекаться от своего привычного звона.
Рухшана лежала на спине и смотрела в потолок. На побеленной поверхности кто-то из предыдущих жильцов нарисовал маленькое солнце с лучами синим маркером. Возможно, это казалось глупым, но она успела к этому привыкнуть за три месяца в общаге — даже трещина на стене становилась её другом.
В комнате было уюдно, хоть и тесно. Две железные кровати, разнородные покрывала (у Рухшаны — светло-зелёное с вышитыми цветами, а у соседки Вари — пёстрое в клетку). Между ними тумбочки, на которых лежали кружки, учебники и заряженные телефоны. На стене висел ковёр с горным пейзажем, а на подоконнике красовалась герань в пластиковом горшке.
Рухшана повернула голову. Варя, её соседка из Саратова, уже ушла. Кровать была пуста, и одеяло лишь небрежно скомкано. «Вечно она на первой паре, как солдатик», — подумала Рухшана. «А я... могу пока поваляться. Первый курс — это свобода, которая никому не под силу отнять».
Она поднялась, неловко потянулась, заставив позвонки треснуть. Длинные тёмные волосы распались по плечам, словно они сами по себе. Рухшана собралась в пучок, накинула халат (синий с белыми горошинами, подарок от мамы) и обула резиновые шлёпанцы.
Коридор общежития всегда ароматизировался варёной картошкой, стиральным порошком и немного сыростью. Здесь, на четвёртом этаже женского крыла, жизнь била ключом с пяти утра: кто-то спешил в душ, кто-то спорил о политике у кофейного автомата, а две первокурсницы обсуждали вчерашнюю вечеринку у окна.
Рухшана, не обращая на них внимания, направилась на кухню на первом этаже за горячим чаем с чабрецом — единственным, что оставляло её в воспоминаниях о доме, где мать каждый день пекла свежие пироги с сыром.
На кухне её встретил привычный хаос: две плиты, три раковины, горы немытой посуды в одной из них и тётя Замира — вахтёрша с усталым, но мудрым лицом, видевшим немало студенческих выходок. Она сидела, вяжучи носок, и ругала:
— Кто кастрюлю бросил? Стыдно должно быть, студенты!
Рухшана наливала воду в чайник и, обернувшись к вахтёрше, с улыбкой произнесла:
— Тётя Замира, не легче ли повысить стипендию? Тогда и кастрюли будут мыться сами по себе. Доказано, что с деньгами мытьё становится наукой.
Замира лишь хмыкнула, но в глазах её мелькнула искорка веселья. Студентку с острым языком она знала уже три месяца и потихоньку уважала.
В этот момент в кухню вбежала Земфира — спокойная четвёртокурсница с отделения журналистики. У неё в руках была папка с фотографиями. Она вставила свои снимки на стол с моментами из поездки, пока Рухшана варила чай. Улыбка её была естественной, словно она пришла на вечеринку.
Рухшана жадно разглядывала фотографии. Всё чаще её мысли уводили к одному человеку, чье изображение зацепило её сердце. Какое-то странное притяжение заставляло замирать. Сердце забилось быстрее, и внутренний голос шептал о непонятных чувствах.
С той поры дни наполнились ожиданием, когда она снова встретит свою тайную симпатию. Странная игра, в которой вообще не думалось, что происходит, — как молчаливый труд над романом без четкого сюжета и конца.
Прошло время, Рухшана снова нашла возможность взглянуть на заветную фотографию. Но её надежды столкнулись с реальностью, когда на факультете встречала его и это в итоге отрезвило. Он даже не заметил её, словно Рухшана была лишь фоном в его жизни, мимолётным явлением.
